?

Log in

Привет, училка!

Книга, отбивающая такт.

Чтение дается легко, ритмично отражаясь от повествования и, даже по прошествии полувека с написания, можно узнать собственную школу.

Построена не как стандартное школьное повествование о партах, мелках и первой любви, нет. «Привет, училка!» - это не частная французская школа, а муниципальная, самая обычная, стоящая на границе гетто. В нее и попадает, руководимая честолюбивыми планами, молодая учительница английского языка Сильвия Баррет. Не только издевательства над неопытной учительницей учениками, но и неясная структура внутренней школьной бюрократии с отчетами, записями, дурацкими указами директора, отсутствие самого необходимого - парт, окон, мела, тряпок – вышибают из Сильвии грезы о волшебстве профессии. Этапы борьбы соревнуются с периодами отчаяния и попытками перевестись в благопристойную школу.

Интересна книга не только знакомым сюжетом, но и формой повествования. Вначале такт отбивает школьный галдеж, читая который погружаешься в атмосферу свалки первого дня обучения. А в остальном повествование соткано из частей внутришкольных записок, выдержек из правил и писем Сильвии своей подруги, живущей кардинально иначе.

«Я не опоздал, я отсутствующий».
«Сними с меня ноги!»
«Заставьте свой аппетит разыграться ровно в 10.17, и пусть это вдохновит Вас на подвиг».
«Извините, что не могла ответить раньше — занималась извлечением ученика из перепутанного расписания».
«Сверните это письмо в шарик и проглотите. Беа».
«Как сказал Бернард Шоу, кто умеет, делает сам, кто не умеет, учит других. Как и большинство поговорок, это лишь полуправда. На самом деле кто умеет, тот учит, а кто не умеет, тот, провалившись в другом месте, ищет в школьной системе только выход из положения или прибежище».
«Время сжимается и растягивается, как испорченный аккордеон».
«…все эти определения оскорбительны, снисходительны, ходульны или же просто неточны».
«Учителя стараются дать нам почувствовать, что мы ниже их. Может быть, это потому, что они чувствуют себя ниже других людей».
«Дорогая Сил! И не пытайтесь. Взаимопонимания не бывает. Никто друг друга не слушает. Каждый человек — остров. Лучше угостите его кофе. Беа».
«Увы, у меня слабая занудосопротивляемость».
«Вы умеете одеваться, ваши вещи все вам очень идут, особенно красный костюм. Других жалоб у меня нет».
«Не огорчайтесь, мы за вас на 85%».
«Не я построил этот мир.
Я в нем блуждаю, чужд и сир».
«Апрель — беспощадный месяц…»
«Важное тонет в мелочах, катастрофы — в нелепостях»
«Вы вызвали у меня мужество читать книги. Читатель».
«Нехватка туалетных комнат — катастрофа для человечества. Большая уборная в центре школы была бы большой поддержкой для всех заинтересованных. Второклассник».
«До конца своей жизни я буду стараться набирать силы, чтобы высоко лететь. Ронни».

Бел Кауфман «Вверх по лестнице ведущей вниз»

Жив и бью хвостом

Несчастливая история о несмелых людях. Запутанные и унизительные семейные узы, не дающие свободу жизни, не смелость знающих правду, тайная полиция, так элементарно надсмехающаяся над религиозной верностью граждан страны, раскрывая тайну исповеди. Героям не хватает смелости поговорить.
Гордыня, страх, болезненное стремление к мукам. Сюжет прост и героичен, когда план отмщения будет великолепно проведен и да, главный герой «покажет им всем». Но ценой жизни всех, кого он мог бы любить. Тут встречаются многие устойчивые мнения горячества подростков, и «я никому не нужен», «вот я убью себя и вы пожалеете», « я заставлю тебя страдать с…», «я никогда тебе не прощу».  Этими особенностями поступки главного героя, какой бы он талантливый и неповторимый не был, не кажутся мне взрослыми, месть его не тонка и изощренна, да и мучает главный вопрос – а стоило ли так страдать?
Христианство в книге смешивают с грязью, но автор неспроста показывает величину добродетели Лоренцо – он уже выше своего сана, он святой и творит добро в любой возможный момент. Искупляя свой грех ежечасно. И в этом, казалось бы должен быть смысл, но полюбившаяся революционерам книга видит в этом другое. Если откинуть лишнее, то это душераздирающая история, где палач – твой родной человек.
Конец яркий, до нельзя ожесточенный.

«Видимо, жизнь повсюду одинакова: грязь, мерзость, постыдные тайны, темные закоулки. Но жизнь есть жизнь - и надо брать от нее все, что можно».
«Камень, лежащий на дороге, может иметь самые лучшие намерения, но все-таки его надо убрать...»
«Вспомните, что говорил ваш любимый Шелли: "Что было - смерти, будущее - мне". Берите его, пока оно ваше, и думайте не о том дурном, что вами когда-то сделано, а о том хорошем, что вы еще можете сделать»
«И вспомните еще, что ведь душа немая, у нее нет голоса, она не может кричать».
«Жизнь была бы невыносима без ссор. Добрая ссора - соль земли».
«Если человек вам не нравится, то все, что он делает, непременно дурно»
«Не задавай вопросов - не услышишь лжи».
«Какая вы бледная! Это потому, что вы видите в жизни только ее грустную сторону и не любите шоколада».

Этель Лилиан Войнич «Овод».
Публицистический очерк советского журналиста Игоря Фесуненко о крае света, живущем футболом. И этот текст способен очаровать далекого от футбольного мира человека, со всех сторон описывая вакханалии футбольных поединков.  Со стороны торсиды, которая живет любовью, сменяющейся ненавистью к клубам города, Флу или Фла, например. Со стороны игроков, создающих действо.
Со свойственной чувственностью бразильцы проживают свой футбол и создают из него искусство. Неудивительно, что именно здесь родились одни из богов футбола – Пеле и Гарринча.  Зачитываясь перечислением событий хода матча, понимаешь это особенное очарование. А автор, так же как и все бразильцы, одержим любовью к своим кумирам и это чувствовать приятно.
Что важно и достойно внимания – оборотная сторона красивой истории о талантах. Фактами и историями автор рассказывает о ненасытных до наживы картолах, как голодают футболисты, изнемогают от огромного количества игр в сезонах, из одной травмы попадают в другую. Эта книга о горькой судьбе бедного народа, живущего большим сердцем, которое отдано футболу. Светлая грусть о страданиях и силе духа, преодолевающей их и толкающей на победы.

«Говорят, что для того, чтобы понять душу бразильца, нужно увидеть его в тот момент, когда в сетку футбольных ворот влетает мяч».

«Боги футбола улыбались в этот вечер».

«О футбол! Каждый раз в начале сезона в миллионах бразильских домов слышится такой монолог: «Сезон начинается, жена. Все! Отныне и до декабря не рассчитывай на мое участие в воскресных обедах со своей мамашей. Хочу есть раньше и что-нибудь легкое. Лишь бы обмануть желудок. Доктор говорит, что перед игрой нельзя слишком плотно обедать… Приходится слушаться доктора, жена. Война чемпионата слишком безжалостна: приходится соблюдать режим. И не стоит говорить, что я смешон, что я преувеличиваю. Да, я не играю, не бегаю за мячом, но ты же знаешь: торседорес приходится труднее, чем игрокам. И торседорес умирают чаще, чем те, кто борется там, внизу… Да, жена, начинается священная война, и у меня впереди много забот. Я буду свистеть и буду освистан, я буду забивать голы и пропускать их, я буду плакать и смеяться… Поэтому, жена, смирись с моим отсутствием по воскресеньям. И прежде, чем отправиться с сестрой или тещей в кино, не забудь поставить бутылку пива в холодильник, а таблетку „Мельорала“ от головной боли положить на тумбочку у кровати. Пиво – на случай победы, лекарство – от поражения… Но никому не говори про таблетку, потому что друзья будут смеяться. И потому что думать о проигрыше накануне матча – плохая примета»…

«…Футбол – это искусство, а в искусстве прежде всего важен талант. Талант может быть развит тренером, но никогда не сможет родиться из чтения книжек. В книжке можно найти схематизированный опыт или теорию, нуждающуюся в развитии. Но только талант способен в искусстве к свершениям…»

«Чтобы нейтрализовать Пеле, любая футбольная команда должна располагать как минимум тремя защитниками: один – пытается отобрать мяч, другой – подстраховывает первого, а третий отправляется доставать мяч из сетки ворот.
Арапуа. Бразильский юморист»

И.Фесуненко
«Пеле, Гарринча, футбол...»
Легкое на слог, но тяжелое по содержанию произведение автора. Составлено из декабрьских, майских  и августовских наблюдений за боевыми действиями обороны Севастополя 1854-1855гг. Новый для тех времен объект, без бравады, но с героизмом каждого из участников, описанный в записках. Даже и сейчас, в век киношных кишок, разлетевшихся мозгов и гниющей плоти, читая рассказы, живо ощущаешь и в который раз ужасаешься неприглядности лика войны и полной бессмысленности происходящего. Но функция автора не описательная и ознакомительная, а прежде всего поучительная. В рассказах две цельные истории, в каждой из которых показаны современные обществу заблуждения через  разномастных участников событий.  Романтический ореол развенчается шрапнелью, вонючей грязью по колено и агонией умирающего недавнего офицера – франта из девичьих мечт.
Интересно, познавательно и необходимо.

«Только что вы отворили дверь, вид и запах сорока или пятидесяти ампутационных и самых тяжело раненных больных, одних на койках, большей частью на полу, вдруг поражает вас. Не верьте чувству, которое удерживает вас на пороге залы, – это дурное чувство, – идите вперед, не стыдитесь того, что вы как будто пришли смотреть на страдальцев, не стыдитесь подойти и поговорить с ними: несчастные любят видеть человеческое сочувствующее лицо, любят рассказать про свои страдания и услышать слова любви и участия».

«Оно первое дело, ваше благородие, не думать много: как не думаешь, оно тебе и ничего. Все больше оттого, что думает человек».

«Из-за креста, из-за названия, из угрозы не могут принять люди эти ужасные условия: должна быть другая, высокая побудительная причина. И эта причина есть чувство, редко проявляющееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души каждого, – любовь к родине».

«А вопрос, не решенный дипломатами, еще меньше решается порохом и кровью».

«Я люблю, когда называют извергом какого-нибудь завоевателя, для своего честолюбия губящего миллионы. Да спросите по совести прапорщика Петрушова и подпоручика Антонова и т. д., всякий из них маленький Наполеон, маленький изверг и сейчас готов затеять сражение, убить человек сотню для того только, чтоб получить лишнюю звездочку или треть жалованья».

«Как все русские немцы, по странной противоположности с идеальными немецкими немцами, он был практичен в высшей степени».

Л.Толстой
«Севастопольские рассказы».
Емкая, быстрая и вдохновляющее на все попало книга. Лучшие рекомендации по созиданию от лучших творцов. Или простые истины о сложном)  Спасибо, Фрау ;)

«Итак, вот мой очень простой рецепт.
Чего вам хочется больше всего на свете? Что вы любите, что ненавидите?
Придумайте персонажа, похоже на себя, который будет всем сердцем чего-то хотеть или же не хотеть. Прикажите ему : беги. Дайте отмашку на старт. А потом мчитесь следом за ним со всех ног. Персонаж, следуя своей великой любви или ненависти, сам приведет, примчит вас к финалу рассказа. Жар его страстей – а в ненависти жара не меньше, чем в любви – озарит ландшафт и раскалит вашу пишущую машинку».

«Каждый человек интересен и оригинален, даже самый тупой и недалекий. Если правильно к нему подступиться, разговорить его, не мешать излагать свои мысли, а потом спросить : « Чего ты хочешь?» (Или, если он очень старый: «Чего ты хотел?») – он расскажет вам о своей мечте. А когда человек говорит от сердца в своей момент истины он говорит, как поэт».

«Вот так я и жил. Пьяный за рулем велосипеда, как однажды записал в протоколе один ирландский полицейский. Да, пьяный от жизни, и без понятия, куда мчаться дальше. Но ты все равно отправляешься в путь до рассвета. А сам путь? Ровно наполовину –ужас, ровно наполовину – восторг».

«Иными словами, если ваш мальчуган настоящий поэт, для него конский навоз значит только одно: будущие цветы. А что еще он может значить?»

«Хорошая идея должна рвать нас зубами, как пес. А мы, в свою очередь, не должны замучить ее до смерти, задавить интелллектом, усыпить догматическими разглагольствованиями, прикончить ,раскромсав на тысячу аналитических срезов».

«Как только случаются затруднения, я встаю и иду прочь. Это большой секрет творческого труда. С идеями следует обращаться, как с кошками: надо добиться, чтобы они сами за тобой бежали. Если вы пытаетесь подойти к кошке и взять ее на руки – нет! – она этого не позволит. Тут надо сказать: «Ну и черт с тобой». И кошка скажет себе: «Погоди-ка минуточку. Он ведет себя странно. Не так, как все люди».  И кошка пойдет следом за вами просто из любопытства: «Да что с тобой? Почему ты меня не любишь?»
Так же и с идеями. Понимаете? Я говорю: «Ну и ладно, и черт с тобой. Мне не нужно уныние. Мне не нужно расстройство. Мне не нужно куда-то рваться». И идеи идут за мной следом. Когда они теряют бдительность, я оборачиваюсь и хватаю их».

«Любое искусство, малое и великое, есть устранение лишнего ради краткого и выразительного заявления».

«Видите ли, мы работаем не ради работы, мы производим не ради собственного производства. Будь это так, вы были бы правы, если бы в ужасе отвернулись от меня, закрывшись руками. На самом деле мы пытаемся найти способ впустить на волю правду, заключенную в каждом из нас».

« В мире есть лишь один тип истории. Ваша история. Если вы напишите свою собственную историю, скорее всего ее купят в любом журнале».

Р.Брэдбери "Дзен в искусстве написания книг". Рецензия -
http://bookmix.ru/review.phtml?rid=161872

A walk down Memory Lane!

Sometimes, being a bitch is the only thing a woman has to hold on to./ Иногда стервозность женщины - это ее единственная опора.
Stephen King
Мрачная книга о переплетении судеб женщин, открывшая мне шведскую литературу современного благоустроенного общества. С удовольствием, хоть и с тяжелым настроением прочитала - Ксю, спасибо!

«Мы часто забываем, что так называемые законы природы — это лишь наши собственные воззрения на действительность, чересчур сложную, чтобы ее постигнуть».

«Все они говорили одинаково жизнерадостными птичьими голосами, но по сути это были продажные девки — они улыбались, щебетали и ласкали за плату. Ибо руки у них были ледяные, а цену они заламывали непомерную — признание собственной святости».
«Сама-то я знаю, кто я. Щепка на волнах. Обломок давнего кораблекрушения».
«Вот уже полтора десятка лет мы кружим друг вокруг друга, постоянно, все по тем же орбитам, словно пара заблудившихся электронов с одинаковым зарядом, не способных ни слиться друг с другом воедино, ни расстаться»
«Иные воспоминания лучше не трогать, они тонкие, как паутина, и рвутся от всякой мысли и всякого слова. Довольно и того, что время от времени они поблескивают на опушке твоего сознания».
«А добавь она, что испытала нечто сродни религиозному экстазу, он бы попросту оскорбился. У нормальных людей религиозных переживаний не бывает. Во всяком случае — в наше время».
«Весна оказалась пустым обещанием».
«И при всем этом я видела, как она высокомерна, как ее распирает непонятная гордость собственным падением...»
«Подлинная доброта молчалива. У нее в запасе много поступков, но ни единого слова».
«Другое дело апрельская ведьма. Она сознает, кто она такая. И, познав свои способности, может видеть сквозь время и витать в пространстве, прятаться в капельках воды или насекомых так же легко, как вселяться в человека. Но своей собственной жизни у нее нет. Ее тело всегда хрупко, несовершенно и неподвижно».
«Особенность красивых женщин — у них практически нет лица. Достаточно посмотреть рекламу: у первейших красавиц отсутствуют черты лица, только пара свободно парящих глаз и намек на рот».
«Плоть — сама по себе наказание. Но ты, врач, от него свободен, — чистый и незапятнанный, витаешь ты над чужой мерзостью, на немыслимой высоте, недостижимой для тления...»
«Лучше было бы отнести его в лес или просто поставить его кровать у церковных дверей, чтобы он в свой последний миг мог насладиться тем, что делает жизнь сносной: отсветом небес и красотой мира».
«Эпилепсия — осенняя буря, а я — одинокое дерево. Она бьет и трясет меня, и лист за листом опадают на землю. Скоро останутся только голые ветки».
«В этом месяце, как и во всех предыдущих, она руководствовалась все тем же экономическим принципом: сорить деньгами, пока не кончатся».
«Ведь с верующими, все равно что с поэтами или любителями стихов, — никогда не знаешь, на что они могут обидеться».
«В общении с ранимыми есть и свой плюс — можно поднять забрало и самой стать чуточку ранимой».
«Будущее приближалось, неумолимое, как свекровь».
«— Озлобленность — это сопутствующее заболевание. Оно поражает тех, кому не дают отгоревать свое».
«Ха! Иной раз хочется затоптать, забодать весь мир, харкнуть в рожу полицейскому (если подвернется случай), вышвырнуть к чертовой матери паразита, который слишком долго валяется в твоей квартире, и врезать всем и каждому, кто довел тебя до слез. А потом взять пивка, потому что ничего так не помогает от унижения, как пиво. Особенно если хорошее».

Майгулль Аксельссон «Апрельская ведьма», рец.- http://bookmix.ru/review.phtml?rid=159113#reviews
Сложная книга о выборе, желательно по совести, но где она и где он? Тяжело бывает не только на войне, но и в тылу. Через Настену, молодую жену советского солдата, узнаем о жизни в далеком сибирском селе, нелегкой судьбе, где брак не по любви, о трагедии бездетности, о тяжелом деревенском труде. Жизнь как у всех – ожидание письма с фронта или поминки. Но с Настениных мужем все не ладно – пропал. А точнее дезертировал. Объявившись в родных краях, показывается жене, а она, преданная, не сможет отвернуться, хоть он «уже не тот», «зверь зверем». Долгожданная радость, смешанная с горем. События разворачиваются так, что долго Настена очевидный приход мужа скрывать не может. Органы власти пристальны к ней. Остается или признать, что «загуляла баба», или выдать убежище мужа, тайну о котором пообещала хранить. Выбор этот невыносим, окружение беспощадно. Тяжелая книга о безоговорочной преданности жены мужу, своеобразный человеческий подвиг. Но только в одном лице, взаимности здесь не найти. И только - живи и помни.

«Голод, когда есть чем лечить его, лечить нетрудно, и уже к зиме Настена мало-помалу взялась поправляться».
«Но хозяйкой оставалась она, всю жизнь Семеновна крутила это колесо, и сейчас другие руки, взявшиеся за него, казались ей и неловкими и ленивыми потому лишь, что это были не ее руки».
«Настена кинулась в замужество, как в воду, – без лишних раздумий: все равно придется выходить, без этого мало кто обходится – чего ж тянуть?»
«С детства слышала она, что полая, без ребятишек, баба – уже и не баба, а только полбабы».
«Настена терпела: в обычае русской бабы устраивать свою жизнь лишь однажды и терпеть все, что ей выпадет».
«Правда, последний год перед войной они прожили легче, как бы начиная заново свыкаться друг с другом, хорошо теперь уже зная, что друг от друга можно ждать, и прибиваясь к старинному правилу: сошлись – надо жить».
«То, что приходится обрывать, надо обрывать сразу».
«Она бы и проводила, а когда провожают надежней: что-то в человеческой судьбе имеет глаза, которые запоминают при отъездах, – есть к кому возвращаться или нет».
«Человек должен быть с грехом, иначе он не человек».
«Потому и любила Настена по вечерам, покончив с делами, пусть ненадолго, да переодеться в чистое, невольно тогда являлось ощущение своей молодости и красоты – того капризного богатства, которое чем дальше прячешь, чем меньше помнишь, тем быстрей оно убывает».
«Знала Настена: стареют с годами, а душой можно остыть и раньше лет – этого она боялась больше всего».
«Эти люди и в постель ложатся с тем же распахнутым, для всего подходящим удовольствием, с каким садятся за стол: лишь бы насытиться. И плачут, и смеются они, оглядываясь вокруг – видно, слышно ли, что они плачут и радуются, не потратиться бы на слезы зря. Эти свое отзвучали: тронь их особой тронью – не поймут, не отзовутся, ни одна струночка не отдастся в ответ чуткой дрожью: поздно – заглохло, закаменело, и сами они никого также не тронут. А все потому, что в свое время не умели или не хотели остаться наедине с собой, позабыли, потеряли себя – не вспомнить, не найти».
«Жизнь – не одежка, ее по десять раз не примеряют. Что есть – все твое, и открещиваться ни от чего, пускай и самого плохого, не годится».
«Когда лежишь, легче вести такой разговор: можно, закрыв глаза, сказать то, что в лицо говорить не решишься, можно без стеснения помолчать, можно взять и, затаившись, остаться одному, а затем опять сойтись вместе».
«Когда все хорошо, легко быть вместе: это как сон, знай дыши, да и только. Надо быть вместе, когда плохо – вот для чего люди сходятся».
«Нельзя по-настоящему почувствовать себя зверем, пока не увидишь, что существуют домашние животные, нельзя продолжать новую жизнь, не подобрав пуповину от старой, а она, пуповина эта, как ни скрывал он ее, болталась и мешала».
«А доведись – зачем бы тебе ее обижать?» – спросил он себя. Затем, что вина требует вины, пропащая душа ищет пропасти поглубже».
«Люди не умеют помнить друг о друге, их проносит течением слишком быстро; людей должна помнить та земля, где они жили».
«Недаром сказано: кому на ком жениться, тот в того и родится».
«Правда – она сквозь камни прорастет, посреди Ангары в самом быстром и глубоком месте поднимется из воды говорящим деревом. Никакой силой ее не скрыть. Не лучше ли Андрею все же выйти и повиниться? Веруют же: об одном кающемся больше радости в небе, чем о десяти праведных. Люди тоже должны понимать, что тот, кто упал до такого греха, впредь для греха не годится».

В.Распутин «Живи и помни».

Пассажирка.

Книга, а скорее пьеса, интересна, прежде всего, идеей: что было бы, встреться надзиратель и заключенный после войны, в обычной жизни?
И эта мысль беспощадно к одной из героинь обыгрывается в повествовании. Беспощадно – и поделом. Автор с точностью бога расставляет события и мелочи, сыграющие роль в нужный момент. Это и ограниченное пространство – трансатлантический лайнер, и положение фрау, не терпящее мутных пятен на совести – изумительная жена германского депутата, и каждый звук напоминает об одном... Пытка для совести, которой у немки нет, есть лишь оправдание собственных поступков, обставление «горькой» правды для мужа, скрываемая, но просвечивающая жестокость сердца.
Параллельно строится размышление о роли немцев в мире. Не участвовавший в гитлеровских завоеваниях муж фрау, ныне Лизы, дипломат, отсидевшийся где-то сбоку, в диалогах с докапывающимся  до истины американским писателем, иронизирует. Оправдывает немецкий народ за все злодеяния.
Никто в этой истории не собирается признавать свою вину.
Книга интересна и стоит уверенно на почве собственного опыта автора – Зофьи, прошедшей лагерь как политическая пленница. Марта прототип Зофьи.
Увлекательная, необычная книга о последствиях войны, о доле и роли. Легкая на чтение, но тяжелая на мысли.

«Конечно, одобряет и очень благодарна мужу за то, что он понял ее. Ведь когда женщина знает, что вид у нее неважный… Когда она чувствует себя усталой и старой, как вот сейчас…Хороший муж должен в таких случаях возразить или хотя бы рассмеяться».
«Черт возьми! После всех этих мерзостей не слишком-то приятно быть немцем. И поэтому, между прочим, прав не «Старик», а Штрайт.— В чем? — спросила она шепотом.— В том, что необходимо убедить мир: «Немец — это не значит убийца». Нет, Штрайт это формулирует иначе. Остроумнее. «Это не обязательно значит убийца». — Вальтер засмеялся и повторил: — Не обязательно».
«И я согласен: это идеальная почва для взращивания новых бредовых идей, к восприятию которых, как вы выразились, так склонна отравленная мистицизмом немецкая душа».
«Но ответьте мне: сколько человек могло понимать преступность целей Германской империи? Чтобы это понимать, понимать полностью, с самого начала, нужно было быть Томасом Манном».
«Позвольте вам сказать, мистер Бредли, что никто не жаждет быть подлецом, разве только тот, кто им родился».
«— Согласитесь, никто не любит победителей и мало кто любит миссионеров».
«На мой взгляд, мистер Бредли, человека не следует подвергать слишком тяжелым испытаниям, он их не выдержит. Героизм — удел немногих. Естественное состояние человека не героизм, а потому можно утверждать, что эпохи, рождающие большое количество героев, это эпохи варварства и одичания».
«— Фрау надзирательница, свободен тот, кому- нечего терять. Рабом делает человека жажда жизни…»
«Он сказал очень тихо:— Разве быть человеком — так уж мало в эпоху, когда другие состязались в том, чтобы им не быть?»

Зофья Посьмыш «Пассажирка».
Это глоток чистой воды, которым необходимо отрезвиться в этом пиршестве на костях, сри этого ура-патриотического движения. Никакого романтизма, света в очах спасенного товарища, криков за Родину и прочего показного самопожертвования. Автор – участник событий ВОВ, в одном из самых ожесточенных районов, в Ленинградской области.
Война у Никулина такая, какая она есть – мерзкая, унизительная, беспощадная и глупая. Масштаб пролитой крови не охватить, но величины бессмысленности можно коснуться.
Не откладывайте с прочтением, не лелейте красивые истории, как «погибали не срамя», где «никто, кроме нас». Не взращивайте слепоту.
Почему верится в факты из книги? Это не художественная литература в полной мере, это дневник, непростая история молодого человека, чудом выжившего в мясорубке войны. Но повествование не упирается в сплошное изложение фактов, обвинение господ и судьбы. Здесь есть мысль, то самое осознание, что произошло, как дальше жить, кто виноват. Автор не останавливается на размышлении с самим собой, а ездит по местам побоищ, знакомится с немцами, бывшими на « той стороне». И, удивительно, но здесь есть вывод. Современного, думающего человека. Через время после битвы. В процессе чтения можно встретить не только гневные хулы на бездумность власти, но и понаблюдать за бытом солдат, найти ответ на вопрос «А что стало с бравыми комсомолками, описанными у Алесиевич?», посмотреть глазами советских людей на европу и любовь, будет немного и ее.
Я благодарна автору, что он смог написать этот непростой труд, чем помог иначе взглянуть на информацию, тиражируемую для масс. Это горькая пилюля, тяжело будет ее проглотить, но излечиться необходимо.

«Я ругаю свою родину, потому что люблю ее...»
П.Я.Чаадаев


«Мемуаристов почти не интересует, что переживает солдат на самом деле. Обычно войны затевали те, кому они меньше всего угрожали: феодалы, короли, министры, политики, финансисты и генералы».
«— Здесь тебе не университет, здесь головой думать надо!»
«А старший политрук, какой был весельчак! На политбеседе он сообщил:
— Украина уже захвачена руками фашистских лап!»
«Привыкали мерзнуть и голодать. Хотя настоящего голода еще не было. На триста граммов хлеба в день прожить можно».
«Он же сообщил нам, что станцию Погостье наши, якобы, взяли с ходу, в конце декабря, когда впервые приблизились к этим местам. Но в станционных зданиях оказался запас спирта, и перепившиеся герои были вырезаны подоспевшими немцами. С тех пор все попытки прорваться оканчиваются крахом. История типичная! Сколько раз потом приходилось ее слышать в разное время и на различных участках фронта!»
«Если бы немцы заполнили наши штабы шпионами, а войска диверсантами, если бы было массовое предательство и враги разработали бы детальный план развала нашей армии, они не достигли бы того эффекта, который был результатом идиотизма, тупости, безответственности начальства и беспомощной покорности солдат. Я видел это в Погостье, а это, как оказалось, было везде».
«Бедные, бедные русские мужики! Они оказались между жерновами исторической мельницы, между двумя геноцидами. С одной стороны их уничтожал Сталин, загоняя пулями в социализм, а теперь, в 1941–1945, Гитлер убивал мириады ни в чем не повинных людей. Так ковалась Победа, так уничтожалась русская нация, прежде всего душа ее. Смогут ли жить потомки тех кто остался? И вообще, что будет с Россией?»
«Война — самое большое свинство, которое когда-либо изобрел род человеческий. Подавляет на войне не только сознание неизбежности смерти. Подавляет мелкая несправедливость, подлость ближнего, разгул пороков и господство грубой силы… Опухший от голода, ты хлебаешь пустую баланду — вода с водою, а рядом офицер жрет масло. Ему полагается спецпаек да для него же каптенармус ворует».
«Штаб армии находился километрах в пятнадцати в тылу. Там жили припеваючи… Лишали иллюзий комсомолок, добровольно пришедших на фронт «для борьбы с фашистскими извергами», пили коньяк, вкусно ели… В Красной армии солдаты имели один паек, офицеры же получали добавочно масло, консервы, галеты. В армейские штабы генералам привозили деликатесы: вина, балыки, колбасы и т. д. У немцев от солдата до генерала меню было одинаковое и очень хорошее».
«Пришла дивизия вятских мужичков, низкорослых, кривоногих, жилистых, скуластых. «Эх, мать твою! Была не была!» — полезли они на немецкие дзоты, выкурили фрицев, все повзрывали и продвинулись метров на пятьсот. Как раз это и было нужно. По их телам в прорыв бросили стрелковый корпус, и пошло, и пошло дело».

«Нечего нам здесь ждать, кроме кровавой бани...
Маршал Говоров о Невской Дубровке».

«Безликие, увешанные оружием, укрытые горбатыми плащ-палатками фигуры. Медленно, но неотвратимо шагали они вперед, к собственной гибели. Поколение, уходящее в вечность».
«Так мы стремились на своем участке дезориентировать противника относительно места наступления: демонстрировали, или как с солдатской хлесткостью перефразировал один начальник штаба, — «менструировали». Он имел в виду большие потери, понесенные нами».
«Ну, ребята, впереди вас никого нет. Было нас семеро, сейчас добила артиллерия. Теперь вы — передовые войска!»… Приятный сюрприз! Как в том анекдоте: двое русских — фронт…»

«Ни одно поражение не может быть мрачнее этой победы.
Веллингтон о битве при Ватерлоо».

«Здесь сказалась наша национальная черта: делать все максимально плохо с максимальной затратой средств и сил. Иногда в мемуарах генералов встречаются слова: «Если бы сделали так, а не так, если бы послушались меня, все было бы иначе…» Если бы да кабы!.. Иногда винят Сталина или других лиц. Конечно, Сталин — главное зло. Но ведь он появился не на пустом месте. Его фигура прекрасно вписывается в российскую историю, в которой полно великих преобразователей: Иван IV, Петр I, Николай I, Александр с Аракчеевым и многие другие. И все-то мы догоняем, догоняем, все улучшаем, все-то рвем себе кишку, а ближнему ноздри, а в промежутках спим на печи. И все нет у нас порядка… Какая же страшная будет следующая война, если в эту, чтобы победить, надо было уложить чуть не половину русских мужиков… Такие мысли вызывает у меня вид из окна моей новой квартиры».
«Впрочем, война всегда была подлостью, а армия, инструмент убийства — орудием зла. Нет и не было войн справедливых, все они, как бы их не оправдывали, — античеловечны. Солдаты же всегда были навозом. Особенно в нашей великой державе и особенно при социализме».
«Мемуары, мемуары… Кто их пишет? Какие мемуары могут быть у тех, кто воевал на самом деле? У летчиков, танкистов и прежде всего у пехотинцев? Ранение — смерть, ранение — смерть, ранение — смерть и все! Иного не было. Мемуары пишут те, кто был около войны. Во втором эшелоне, в штабе. Либо продажные писаки, выражавшие официальную точку зрения, согласно которой мы бодро побеждали, а злые фашисты тысячами падали, сраженные нашим метким огнем. Симонов, «честный писатель», что он видел? Его покатали на подводной лодке, разок он сходил в атаку с пехотой, разок — с разведчиками, поглядел на артподготовку — и вот уже он «все увидел» и «все испытал»! (Другие, правда, и этого не видели.) Писал с апломбом, и все это — прикрашенное вранье. А шолоховское «Они сражались за Родину» — просто агитка! О мелких шавках и говорить не приходится».

«В лисьих норах нет неверующих
Генерал Эйзенхауэр»

«Правда, к ней можно было прижать ноги в мокрых валенках — тогда под палаткой начинало густо пахнуть горелой падалью. Трудно что-либо придумать уютнее!»
«Поразительная разница существует между передовой, где льется кровь, где страдание, где смерть, где не поднять головы под пулями и осколками, где голод и страх, непосильная работа, жара летом, мороз зимой, где и жить-то невозможно, — и тылами. Здесь, в тылу, другой мир. Здесь находится начальство, здесь штабы, стоят тяжелые орудия, расположены склады, медсанбаты. Изредка сюда долетают снаряды или сбросит бомбу самолет. Убитые и раненые тут редкость. Не война, а курорт! Те, кто на передовой — не жильцы. Они обречены. Спасение им — лишь ранение. Те, кто в тылу, останутся живы, если их не переведут вперед, когда иссякнут ряды наступающих. Они останутся живы, вернутся домой и со временем составят основу организаций ветеранов. Отрастят животы, обзаведутся лысинами, украсят грудь памятными медалями, орденами и будут рассказывать, как геройски они воевали, как разгромили Гитлера. И сами в это уверуют! Они-то и похоронят светлую память о тех, кто погиб и кто действительно воевал! Они представят войну, о которой сами мало что знают, в романтическом ореоле. Как все было хорошо, как прекрасно! Какие мы герои! И то, что война — ужас, смерть, голод, подлость, подлость и подлость, отойдет на второй план. Настоящие же фронтовики, которых осталось полтора человека, да и те чокнутые, порченые, будут молчать в тряпочку. А начальство, которое тоже в значительной мере останется в живых, погрязнет в склоках: кто воевал хорошо, кто плохо, а вот если бы меня послушали!»
«Но самую подлую роль сыграют газетчики. На войне они делали свой капитал на трупах, питались падалью. Сидели в тылу, ни за что не отвечали и писали свои статьи — лозунги с розовой водичкой. А после войны стали выпускать книги, в которых все передергивали, все оправдывали, совершенно забыв подлость, мерзость и головотяпство, составлявшие основу фронтовой жизни. Вместо того, чтобы честно разобраться в причинах недостатков, чему-то научиться, чтобы не повторять случившегося впредь, — все замазали и залакировали. Уроки, данные войной, таким образом, прошли впустую. Начнись новая война, не пойдет ли все по-старому? Развал, неразбериха, обычный русский бардак? И опять горы трупов!»
«Люди, которые на войне действительно воевали, обязательно должны были либо погибнуть, либо оказаться в госпитале. Не верьте тому, кто говорит, что прошел всю войну и ни разу не был ранен. Значит, либо ошивался в тылу, либо торчал при штабе».        
«Ему дана обезличивающая, уравнивающая его с другими форма и оружие, чтобы творить зло. Он беззащитен перед начальством, почти всегда несправедливым и пьяным, которое принуждает его не размышляя творить бесчинства, насилия и убийства. Иными словами, люди теряют на войне человеческий облик и превращаются в диких животных: жрут, спят, работают и убивают. А между тем, Богом данная душа человеческая всячески сопротивляется этому превращению. Однако мало кому удается устоять в этом страшном поединке маленького человека с огромной и безжалостной войной!»
«Стояла последняя военная весна, радостная и солнечная. В воздухе летали амуры, вероятно, не с луками, а с пулеметами, как подобало в военное время: мириады их стрел поражали солдатские сердца».
 «Водка не роскошь, а гигиена!».
«Оказывается на войне страшней всего пребывание в духовном вакууме, в мерзости и пошлости. Человек перестает быть Человеком и превращается в рыбу, выброшенную на песок».
«Ведь русские мужики чуткие, деликатные и понятливые, особенно когда трезвые…»
«Лучший автограф, который я видел, находился, если мне не изменяет память, на цоколе статуи Великого курфюрста. Здесь имелась бронзовая доска с родословной и перечнем великих людей Германии: Гёте, Шиллер, Мольтке, Шлиффен и другие. Она была жирно перечеркнута мелом, а ниже стояло следующее: «Е…л я вас всех! Сидоров».
«Он так рассказывал о себе:
— Пошел к врачу, врач говорит: «Я тебе назначаю пить железо…», пришел домой, пропил железную кровать, лучше не стало…»
 «Он был военачальником нового типа: гробил людей без числа, но почти всегда добивался победных результатов».
«Он с болью рассказывал о многочисленных следах подобных сражений. Воевали глупо, расточительно, бездарно, непрофессионально. Позволяли немцам убивать и убивать себя без конца».
«Равнодушие к памяти погибших — результат общего озверения нации».
«Каменные, а чаще бетонные флаги, фанфары, стандартные матери-родины, застывшие в картинной скорби, в которую не веришь, — холодные, жестокие, бездушные, чуждые истинной скорби изваяния».
«Скажем точнее. Существующие мемориалы не памятники погибшим, а овеществленная в бетоне концепция непобедимости нашего строя».
«А если вспомнить историю, войны всегда превращали людей в навоз, в удобрение для будущего. Погибших забывали сразу же, они всегда были только тяжелым балластом для памяти. (Эх, если бы и мне забыть все это!) Вспоминали о боях и победах, лишь руководствуясь интересами сегодняшнего дня. Так, 1812 год, в своем героическом ореоле, способствовал утверждению величия российской монархии. Спартанцы из Фермопил превратились в абстрактный символ геройства и т. д. и т. п. А сами герои тем временем сгнили и ушли в небытие».
 «Война — самое грязное и отвратительное явление человеческой деятельности, поднимающее все низменное из глубины нашего подсознания. На войне за убийство человека мы получаем награду, а не наказание. Мы можем и должны безнаказанно разрушать ценности, создаваемые человечеством столетиями, жечь, резать, взрывать. Война превращает человека в злобное животное и убивает, убивает…»

Н.Никулин «Воспоминания о войне».
Какова цена любви? Две жизни. Два близнецовых детства. Непростая история жизни проанглийской индийской семьи с тиранами-близкими, конфронтация с внешним миром, кастовостью, цветом кожи, желаниями лучшей жизни, коммунистами, наконец. Но это дело обычное. Все переворачивает долгожданная гостья и обнаруженная страсть. Но настолько автор точно описывает ощущения, облекая их в пьянящие метафоры, подбирает точные слова таким знакомым чувствам. Горечь от повествования отдается глубоко. Пусть то ночная бабочка холодной боли, усевшаяся на сердце Рахели, когда вот-вот, только что, ее Аму стала любить ее чуточку меньше. Как же сильно отдается небрежно брошенное слово взрослого и неподаренная минута внимания в раскрытых и изнывающих по ласке детских сердцах. Цена любви, необдуманной, взрослой, будет выплачена. Книга о надежде, о мимолетном счастье, радости ожидания любви и о великой горести насущной жизни истинного и бесцеремонного Бога мелочей.
Тридцать один.
Не старость.
Не молодость.
Жизнесмертный возраст.

«В те ранние, смутные годы, когда память только зарождалась, когда жизнь состояла из одних Начал без всяких Концов, когда Все было Навсегда, Я означало для Эстаппена и Рахели их обоих в единстве, Мы или Нас – в раздельности. Словно они принадлежали к редкой разновидности сиамских близнецов, у которых слиты воедино не тела, а души».
«Когда он прополз между сари и короткой блузкой и добрался до голого живота с его многолетними дряблыми отложениями печали, Крошка-кочамма закричала и замахала молитвенником».
«Крапива кивала».
«Странно, что иногда память о смерти живет намного дольше, чем память о жизни которую она оборвала. С годами память о Софи-моль (искательнице малых мудростей: Где умирают старые птицы? Почему умершие не хлопаются с неба нам головы? Вестнице жестоких истин: Вы – целиком черномазые, а я только половинка. Гуру горя: Я видела человека, которого сбила машина, у него глаз болтался нерве, как чертик на ниточке) постепенно блекла, но Утрата Софи-моль все тучнела и наливалась силой. Она всегда была на виду. Как плод в пору спелости. Нескончаемой спелости. Она была постоянна, как государственная служба. Она вела Рахель сквозь детство (из одной школы в другую) во взрослую жизнь».
«Следуй за джазовой мелодией, подумал про себя Ларри Маккаслин и пошел за ней в книжный магазин, где они оба даже не взглянули на книги».
«Проникшись сознанием собственной несостоятельности, он становится податливым и подлинно бесчувственным. Все можно пережить. Так ли уж много это значит? И чем оно меньше значит, тем оно меньше значит. Не столь уж важно. Потому что случалось и Худшее. В стране, где она родилась, вечно зажатой между проклятьем войны и ужасом мира, Худшее случалось постоянно».
«То, что Ларри Маккаслин видел в глазах Рахели, не было отчаянием, это был некий оптимизм через силу».
«Сердце молодой Крошки-кочаммы волочилось за ним на привязи, ударяясь о камни и цепляясь за кусты. Все в синяках и почти разбитое».
«Сорняк, называемый «коммунистическая трава» (потому что в штате Керала он так же напорист, как компартия), заглушил экзотические насаждения».
«В этнических чистках, голоде и геноциде она видела прямую угрозу своей мебели».
«Мелкие события, обычные предметы, исковерканные и преображенные. Наделенные новым смыслом. Внезапно ставшие сухими костями повести».
«Амму понимала, что нельзя обойтись совсем без свадьбы. Теоретически – можно, на практике – нет. Но до конца жизни она была сторонницей скромных церемоний в обычной одежде. Все же не так зловеще, думала она».
«– Мы Бывшие Военнопленные, – сказал Чакко. – Нам внушили чужие мечты. Мы не помним родства. Мы плывем без якоря по бурному морю. Ни одна гавань нас не принимает. Нашим печалям вечно не хватает глубины. Нашим радостям – высоты. Нашим мечтам – размаха. Нашим жизням – весомости. Чтобы иметь какой-либо смысл».
«Вот в чем беда с близкими родственниками. Как врачи-извращенцы, они знают, где самые больные места».
«С убежденностью, какую дает глубокая вера, Велья Папан говорил близнецам, что на свете не существует черных кошек. Он утверждал, что это всего лишь черные кошачьи дыры в мироздании».
«Мужские ягодицы никогда не взрослеют. Как школьные ранцы, они мгновенно вызывают в памяти детство».
«Ждали афиши, молча кричавшие: «Скоро!»
«В его медвежьем теле билось сердце стюардессы».
«На этот раз Рахель тормозила. Тише-тише, я копуша. Тонна кирпичей на поводке».
«– Когда ты их ранишь, они начинают любить тебя меньше. Вот к чему приводят неразумные слова. К тому, что люди начинают любить тебя чуть меньше».
«Холодная ночная бабочка с необычно густыми спинными волосками тихонько опустилась на сердце Рахели. Там, где его коснулись ледяные лапки, вскочили пупырышки гусиной кожи. Шесть пупырышков на ее неразумном сердце».
«Чуть меньше Амму любит ее теперь».
«Иные поступки сами в себе содержат наказание. Как спальни со встроенными шкафами. Им всем, и довольно скоро, предстояло узнать о наказаниях кое-что новое. Что они бывают разных размеров. Иные такие необъятные, что похожи на шкафы со встроенными спальнями. В них можно провести всю жизнь, бродя по темным полкам».
«…ей хотелось увидеть все, что можно было увидеть».
«Деревья по-прежнему были зелеными небо – синим, и это что-нибудь да значило».
«Она прилетела рейсом Бомбей – Кочин. В шляпке и брючках клеш, Любимая с самого Начала».
«По-толстячьи. Благоговейно».
«И когда поездки в долгих тряских автобусах и ночевки в аэропорту сталкивались с любовью, чуть подкрашенной стыдом, возникали маленькие трещинки, которые будут расти и расти, пока наконец незаметно для себя Заграничные Возвращенцы с их перекроенными мечтами не окажутся за дверью Исторического Дома».
«Она шла от самолета с запахом Лондона в волосах».
«В воздухе теснилось множество Мыслей и Невысказанных Слов. Но в такие минуты вслух произносятся только Мелочи. Крупное таится внутри молчком».
«Грязная занавеска зала ожидания дарила великий покой и защиту».      
 «Будем из чашек
Кушать близняшек».
«Она сказала, что чувствует себя дорожным знаком, на который гадят птицы».
«Странно было ехать по людным солнечным улицам с мертвым римским сенатором на полу микроавтобуса. От этого синее небо сделалось еще синей. За окнами автобуса люди, словно картонные марионетки, шли по своим марионеточным делам. Настоящая жизнь была здесь, в автобусе. Потому что здесь была настоящая смерть».
«Плакать никто не плакал».
«Эта система устраивала Маммачи, поскольку, согласно ее понятиям, плата проясняет ситуацию».
«Столетия вместились в один неуловимый миг. История дала промашку, была поймана врасплох».
«Став еще старше, Амму научилась жить бок о бок с этой холодной, расчетливой жестокостью. В ней развилось надменное ощущение несправедливости и безоглядное упрямство, какими Маленькое Существо приучается отвечать на многолетние обиды со стороны Большого Существа. Она не считала нужным делать что-либо во избежание ссор и столкновений. Создавалось впечатление, что она их ищет – может быть, даже получает от них удовольствие».
«Расставаясь с жизнью, муравьи слабо похрустывали. Словно эльф кушал поджаренный хлеб или сухое печенье».
«Зверская избыточность нынешнего дополняла бережливую жестокость прежнего».
«Они сидели там, Немота и Опустелость, замороженные двуяйцовые ископаемые с выпуклостями на лбу, которые так и не превратились в рога. Разделенные пространством кутамбалама. Увязшие в трясине повести, которая была и не была их повестью. Которая сохраняла какое-то время подобие структуры и порядка, но потом понесла, как испуганная лошадь».
«В маленькой жаркой комнате теснилось множество амбиций».
«Он не любил задавать вопросов, если только они не носили личного характера. Вопрос – это жалкая демонстрация незнания».   
 «Его мозг загудел, как настольный вентилятор».
«Мимо бабочек, пляшущих в воздухе, как радостные вести».
«Желтые бамбуки горевали».
«Ночь смотрела на них, облокотясь на воду».
 «Они и дальше, во все тринадцать ночей после этой ночи, безотчетно льнули к Мелочам. Крупное таилось внутри молчком. Они знали, что податься им некуда. Что у них ничего нет. Никакого будущего. Поэтому они льнули к мелочам».

Арундати Рой «Бог мелочей».

Profile

44333338272
44333338272

Latest Month

November 2016
S M T W T F S
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel